Главная книга

Один из российских телеграм-каналов, написавший об отправлении Ремесло в психушку, заметил, что британская попытка переворота провалилась. Сперва я оценил иронию автора, но, почитав дальше, понял, что это z-етник — и он не шутит. Как низко пал уровень английской разведки, надо же: поручить такое важное какому-то стукачу.

Но ладно, это не интересно. Лучше расскажу вам историю, вспомнить которую меня заставила эта трагикомедия с Ремеслом. Я ведь не случайно упоминал ранее про вайбы второй половины 1916 года в России, «осень самодержавия». Да что я — о том же говорили и Верховный всех россиян, и преданные ему военкоры, временно находящиеся не в психушке.

Так вот, там тоже были британская интрига и малоизвестный юрист, на короткое время заставивший говорить о себе весь мир. 

Звали его Павел Федорович Булацель, и происходил он из тех мест, которые сегодня называются Луганской областью. Будучи крайне правым, русским националистом и монархистом-черносотенцем, Павел Федорович пользовался определенной, но не слишком большой известностью: его знали, но не уважали, всякий раз прокатывая на выборах в Думу.

Все изменила Мировая война, во время которой Булацель занялся тем, что сегодня называют военкорством, а именно — начал издавать газету с названием «Русский гражданин». Успех она имела небольшой, но пользовалась популярностью среди тех, кто — здесь я окончательно перехожу на понятные моим современникам аналогии — страстно ждал от царя Николая II того самого Приказа, установки на Победу против внутреннего и внешнего немца…

…а также других инородцев, особливо жидов да полячишек. Не позабыть также про либералов поганых и депутатскую сволочь.

Казалось бы — что тут такого? А то, что Булацель был человеком убежденным и не перестроился с тем большинством, которое мигом позабыло про гадящую англичанку, с началом войны удивительным образом солидаризовавшись с злейшими врагами из «кадетской фракции», вместе восторгаясь благородными союзниками по Антанте: республиканской Францией и парламентской Англией.

А Павел Федорович — и сам не восторгался, и другим напоминал, что просвещенные мореплаватели есть извечные враги русской государственности. Что так было и так будет, да вы и сами это раньше говорили, подлецы. Так он писал в своем «Русском гражданине», упрямый и злой. Если б война шла как надо, как по лубку, то ему бы это простили, не заметили, но…

…война, как известно, шла от поражения к разгрому, через что остро ощущавший упадок монархии Булацель становился только язвительнее.

Гром грянул в августе 1916 года, когда «Русский гражданин» жестоко прошелся по выступлению ни много ни мало главы союзного правительства — британского премьера Асквита. Последний объявил о намерении привлечь после войны кайзера Вильгельма к суду, вызвав у монархиста Булацеля понятный взрыв негодования.

Британцы, писал он, хотят судить германского императора, предлагая русским воевать не до почетного мира, а до низложения Гогенцоллернов. Сами они этого добиться не могут, продвинувшись на своем фронте на несколько сотен метров — чертовы убийцы Орлеанской девы, масоны и сволочи. Я утрирую, но не слишком, а потому вы можете представить себе разразившийся затем скандаль.

(Особенно яркий на фоне очередной перестановки правительства с удалением сервильного по отношению к Лондону министра иностранных дел Сазонова, обязанности которого на себя принял премьер Штюрмер — немец! Если кто и сомневался, что придворные круги с царицей ведут дело к сепаратному миру, то теперь уже нет.)

Статью обсуждали в России и Европе, делая далеко идущие выводы, но кончилось все буффом: газету поместили под предварительную цензуру, а издателя заставили принести британскому послу извинения. Булацель явился в посольство, смиренно выслушал монолог сэра Бьюкенена и отбыл восвояси. Никакого намерения заключить сепаратный мир у царя не было, и события продолжали развиваться в известном нам направлении к станции Дно.

А Булацель? Его в 1919 году расстреляли большевики. Ремесло же, надеюсь, революция вызволит из дурки, ведь не на китайского союзника гавкнул — на царя. Заслужил.

Остановившись осенью 1870 года в Версале, союзный канцлер выбрал себе относительно небольшой двухэтажный дом, принадлежавший мадам Жессе, вдове фабриканта-текстильщика. Тихая rue de Provence, небольшой парк позади дома и две комнаты для Бисмарка: одна под кабинет и спальню, другая — для приема гостей. Последних хватало: помимо, собственно, французов — как республиканцев, так и бонапартистов — канцлера одолевали многочисленные визитеры: представители германских династий, непременно желавшие лично засвидетельствовать почтение, а также британские журналисты и представители США, среди которых оказался и «черный джентльмен».

По свидетельству ближайших сотрудников канцлера, подчас дом напоминал переполненную гостиницу. Характерно, однако, что Бисмарк отказывался переезжать, видимо, находя тесную обстановку достаточно уютной. Вероятно, дело было еще и в том, что переносить визиты канцлеру было куда легче, чем отвечать на письма высоких особ (Бисмарк не терпел пустой переписки, а вести таковую ему приходилось очень часто). В любом случае, несмотря на осень, затянувшуюся войну и треволнения по поводу возможного вмешательства третьих держав, настроение и здоровье канцлера в эти месяцы не оставляли желать лучшего. Подчас тревожила бессонница и в такие ночи его можно было увидеть вышагивающим по парку.

Конечно, картина была далека от идиллической. Регулярно и довольно близко палили французы, тогда как Мольтке отказывался обстреливать Париж, крепко поссорившись на этой почве с Бисмарком. Представители самопровозглашенного республиканского правительства Франции устраивали канцлеру подлинные истерики, бежавшая в Лондон императрица Евгения вела закулисные переговоры с маршалом Базеном, двухсоттысячная армия которого, запертая немцами в Меце, оставалась фактически последним осколком Второй империи. Было над чем поломать голову, но, к счастью, имелся хороший стол: Бисмарк шутил, что немцы явно хотят видеть своего канцлера толстым.

Помимо гостей и сотрудников канцелярии, в доме можно было встретить трех француженок и демона. Первой представительницей Франции была нанятая служанка, второй — жена садовника и пламенная патриотка, от всего сердца ненавидевшая «бошей». Наполеона она называла «свиньей», а республиканских вождей — «предателями». Публицист и помощник канцлера Мориц Буш (Бисмарк называл его «Бушенькой») писал, что в такие моменты «черные глаза маленькой, худой и угловатой женщины так дико и грозно блестели, что даже со стороны становилось страшно». Что же до третьего, то речь шла о фигурке, стоявшей на старых напольных часах: оскалясь, бронзовый демон кусал свои пальцы.

Немцам, однако, предстояло еще познакомиться с хозяйкой дома. Слово господину Бушу:

Мадам Жессе появилась лишь за несколько дней до нашего отъезда. Она распространяла о нас разные небылицы, подхваченные печатью и даже такими газетами, которые придерживались чувства приличия и критики, но в этом случае с радостью передали эти небылицы. Между прочим, судя по ним, мы уложили ее серебро и столовое белье и увезли с собою. Кроме того, граф Бисмарк старался присвоить себе дорогие стенные часы. Первое обвинение было плоской выдумкой, так как в доме не было серебра, если оно только не находилось в одном замурованном углу погреба, который по настоятельному приказанию шефа остался неприкосновенным.

Что же касается истории со стенными часами, то она произошла совершенно не так, как о том повествовала эта госпожа.

Это были именно часы с бронзовым демоном. Мадам Жессе предложила канцлеру эту, собственно, довольно недорогую вещь, предполагая, что она ему будет необходима при разных важных переговорах, за неимоверную цену. Мне кажется, она просила за них 5000 франков. Но она не достигла своей цели, потому что предложение этой корыстолюбивой и неблагодарной женщины было отклонено. «Я припоминаю, — рассказывал впоследствии в Берлине министр, — что при этом заметил ей, что, так как эта демоническая статуэтка на часах, строящая гримасы, может быть ей дорога как семейный портрет, то я и не решаюсь лишить ее такой драгоценности».